СКОВАННЫЕ ОДНОЙ МАГИЕЙ
URL: http://64.ru/php/content.php?id=393
ШАХМАТНЫЕ ПИРЫ ВО ВРЕМЯ АГОНИЗИРУЮЩЕЙ ЧУМЫ
10 февраля одна тысяча девятьсот сорок четвертого нацистский палач и фанат шахмат Ганс Франк провел совещание узким составом в краковском замке Вавеле, исторической резиденции польских королей, где намеренно разместил свое обиталище.
Повестка совещания – дальнейшая популяризация шахматной игры в Генерал-Губернаторстве – свидетельствовала, что руководивший им «мясник» Польши вообще потерял связь с реальностью.
После Сталинградской битвы и провала «Цитадели» Третий рейх навсегда утратил стратегическую инициативу, и речь уже шла о том, как долго он сможет сопротивляться. И генерал-губернатору и его администрации надо уже было думать о том, как уносить ноги.
Ведь вскоре в ходе стратегической наступательной операции «Багратион» Красная Армия вступила на оккупированные польские земли и принялась зачищать их от немецко-фашистских захватчиков…
«Результаты совещания у Франка, – пишет польский историк Павел Дудзинский в своем фундаментальном исследовании «Szachy wojenne – War Chess 1939–1945» (Острув-Велькопольски, 2013), – не заставили себя ждать. На стыке февраля и марта 44-го был организован V чемпионат Кракова, к сожалению, его результаты до сих пор не удалось установить. Можем лишь констатировать – на основании публикаций партий в «Гонец Краковски», что состав был очень сильным; так, в нем сыграли профессор Федор Богатырчук, д-р Карл Валькер (победитель первого военного чемпионата Кракова, в апреле 1942-го эффектно победил Ефима Боголюбова в товарищеской партии – В.Н.), Ганс Репсторфф (был вторым в 4-м чемпионате Кракова, 1942–1943 гг. – В.Н.) и другие».
Ефим Боголюбов (за доской) и Федор Богатырчук аккурат за 30 лет до своих встреч и бесед в Генерал-Губернаторстве – в Киеве, май-июнь 1914-го. Оба – участники тогдашнего четверного турнира, двумя другими были Александр Эвенсон и Николай Греков, и фотография всех четверых была опубликована в грековских «Шахматах» в 1926-м. А это – ее фрагмент из двухтомника Сергея Воронкова «Федор Богатырчук. Доктор Живаго советских шахмат» (2013 г.)
Практически одновременно в Радоме (город в 100 км к югу от Варшавы) состоялся еще один шахматный пир во время агонизирующей коричневой чумы, 2-й чемпионат Генерал-Губернаторства, но об этом – ниже, когда дойдет очередь до нового персонажа.
А касаемо узкого состава того совещания в Вавеле… Присутствие гешефтфюрера (исполнительного директора) шахматного союза «Великой Германии» Эрхарда Поста было понятно, он в ту пору не вылазил из Кракова, будучи главным организатором Meisterturniers (мастерских турниров) в той части оккупированных польских земель, где правил свой мерзкий нацистский бал Ганс Франк.
А вот третий участник – Адо Крамер прибыл из Познани, столицы рейхсгау Вартеланд, являвшегося частью Третьего рейха. Тогда как Генерал-Губернаторство формально оставалось за его, рейхскими границами, и, может, Франк замышлял матч со сборной Вартеланда, а Крамер был одним из сильнейших шахматистов этого рейхсгау.
С начала Второй мировой Крамер в составе артиллерийских войск вермахта обер-лейтенантом участвовал в захвате Люксембурга, Бельгии и северной части Франции.
В Познани он появился в марте 1941-го в статусе советника разместившейся там высшей сельскохозяйственной школы.
Его имя мелькает в грековской «Истории шахматных состязаний» в хронике за 1928-й: в Гиссене (1. Рети – 5,5 из 7) занял шестое место, в Дортмунде (1. Земиш – 6,5 из 8) замкнул таблицу.
Гораздо большего добился как сочинитель задач, был ключевой фигурой ново-немецкого направления, оформившегося в начале 20-го века и ставившего во главу логическую последовательность ходов (а не красоту матовой картины, как прежде в старо-немецкой школе).
Будучи провинциалом-сельхозником в небольшом городке Детмольде (Северный Рейн-Вестфалия), в начале 30-х в целях карьерного роста Крамер перебрался в Берлин и, естественно, стал завсегдатаем столичной ячейки «Швальбе» (созданное в 1924-м объединение немецких проблемистов). Там он повстречал одного своего старого знакомого, с которым они с той поры сдружились и до конца жизни много чего задачного сочинили совместно...
«ВОТ ОНА!!! ТЕЛЕФУНКЕН!»,
ИЛИ
КАКОЕ ОТНОШЕНИЕ ИМЕЛ К ОСНАЩЕННОСТИ РАДИОСВЯЗЬЮ АГЕНТУРНОЙ ГРУППЫ СУПЕРДИВЕРСАНТА МИЩЕНКО ОДИН ИЗ КРУПНЕЙШИХ СОСТАВИТЕЛЕЙ И ТЕОРЕТИКОВ ЛОГИЧЕСКИХ ЗАДАЧ XX ВЕКА
…Кульминация знаменитого романа Владимира Богомолова «Момент истины» – засада оперативно-розыскной группы капитана Павла Алехина (с живцом и подстраховкой) на трех немецких шпионов с их главарем бритоголовым «капитаном» Мищенко (объявленным за свои злодеяния советским правосудием вне закона). В роли живца – сам Павел Васильевич, блестяще сыгравший роль простака и недоумка. Когда он, специально присев на корточки, начал беспечно развязывать вещмешок агентов, то получил удар рукояткой пистолета по голове. Мгновенно из-за деревьев (действо происходило в Шиловичском лесу) вылетели Евгений Таманцев – «чистильщик и волкодав по прозвищу Скорохват» и гвардии лейтенант Андрей Блинов, «пока еще Малыш», уже сразивший Мищенко насмерть (целил в плечо, а угодил в лоб).
Суперпрофессионал-смершевец Таманцев, задействовав подсветку (солнечную), качает на поляне маятник и стреляет по-македонски (с двух рук одновременно) в опытного агента-парша (амбала). Тот в ходе скоротечных огневых контактов свалил двумя выстрелами дико сглупившего при имитации комендантской проверки помощника коменданта, и раненый в плечо и ляжку попытался скрыться в лесной чаще.
Но «чистильщик-Скорохват» вырубил его в прыжке рукояткой пистолета с расчетом кратковременного рауша и поволок как куль к месту засады на поляну, куда уложили и захваченного Блиновым и старшиной-радистом еще одного агента-«лейтенанта», радиста вражеского. Настраиваясь его «экстренно потрошить» для «момента истины», Таманцев – с торжествующим возгласом «Вот она!!! Телефункен!» – вытащил из вещмешка диверсантов «поблескивающий никелем и эбонитом радиопередатчик».
Тот самый момент из ленты 2001 года «В августе 44-го…»: Таманцев (актер Владислав Галкин), извлекающий вражескую телефункен, и раненый старший группы Алехин (Евгений Миронов)
И навряд ли прототипам Алехина и Таманцева, таким же бывалым смершевцам-розыскникам, обезвредившим в тылу РККА тысячи агентов немецких спецслужб, было известно имя разработчика-идейщика подобных мобильных шпионских радиостанций – Эриха Цеплера.
В 1925-м в возрасте 27 лет тот устроился рядовым сотрудником в заточенную на радиосвязь берлинскую компанию «Телефункен», где уже вскоре на пару с Эрнстом Клотцем сконструировал T9W – едва ли не первый в мире вещательный приемник, работавший исключительно от розетки (а не от тяжелых неудобных батарей).
Изобретатель дорос до поста руководителя лаборатории разработки радиоприемников, а затем возглавил конструкторский отдел, занимавшийся еще и радиопеленгаторами. Был ведущим в «Телефункене» проектантом ВЧ (высокочастотных)-устройств, а таким устройством, само собой, была и рация абверовской группы супердиверсанта Мищенко, столь лихо и грамотно нейтрализованной в Шиловичском лесу умником капитаном Алехиным и его орлами-чистильщиками.
Ну, а в своем хобби – сочинении шахматных логических задач, Цеплер был не меньшим придумщиком, чем в радиотехнике.
Так, в 1929-м опубликовал задачу с оригинальным маневром ладьи, вошедшем в анналы композиции как «удвоение Цеплера».
И он-то и стал пожизненным соавтором Адо Крамера, и коллизии двадцатого века впрямую отразились и на их творческом союзе…
Адо Крамер, Эрих Цеплер
Neue Leipziger Zeitung, 1931
1-2 призы
Мат в четыре хода
Один из первых конкурсных успехов дуэта.
1.f4! Ke3 2.Bh1! Освобождая диагональ для будущего ферзя, на сленге композиторов – «бристоль». 2…Kd3(f2) 3.a8Q и далее матуя на d5, f3, g2 в зависимости от телодвижений неприятельского монарха.
1…Kс4 2.Ba1! Второй «бристоль» с ходами-близняшками на левом фланге.
ИЗОБРЕТЕНИЯ БЫВШЕГО «ТЕЛЕФУНКЕНЦА», ПОСЛУЖИВШИЕ ДЕЛУ ПОБЕДЫ АНТИГИТЛЕРОВСКОЙ КОАЛИЦИИ ВО ВТОРОЙ МИРОВОЙ
В конце 1935-го, в связи с усилением в Третьем рейхе расовой политики, Цеплер с женой и детьми перебрались на туманный Альбион. Там глава семьи Эрих Эрнст, англизировавший свое имя в Эрика Эрнеста, быстро выдвинулся в ключевые изобретатели в компании «Маркони», базировавшейся в Челмсфорде (город в 50 км к северу-востоку от центра Лондона).
Первое, что было создано бывшим «телефункенцем» для его новой родины, – универсальный гиперчувствительный приемник Маркони CR100, в ту пору – последний писк радиотехники.
Высококлассный Маркони CR100 обеспечивал безукоризненный прием сообщений на расстоянии в несколько сотен километров, при весе около 16 кг обычно устанавливался стационарно
Был универсален, использовался (в различных модификациях) всеми родами войск Королевства (прежде всего Royal Navy – военно-морским флотом) и в рамках ленд-лиза поступал в Красную Армию, в основном, в войска связи, для штабной работы различных уровней – от армейской до полковой, а также в части перехвата вражеского радиообмена… Счет поставленных в РККА этих приемников шел на многие сотни.
В 1939-м «Маркони» была поручена разработка радиооборудования нового поколения – передатчика Т1154 и приемника R1155 – для больших самолетов Королевских ВВС, и Цеплер, как ведущий специалист компании, сыграл ключевую роль в этом процессе. Радийный комплект славился своей надежностью и дальностью действия, им оснащались бомбардировщики «Авро Ланкастер», «Хэндли Пейдж Галифакс», торпедоносцы «Хэмпден»… Этих спаренных радиостанций за годы Второй мировой было изготовлено в Британии более 80 тысяч штук.
КАК АБСУРДНО ИНТЕРНИРОВАННЫЙ СТАЛ ГЛУБОКО ПОЧИТАЕМЫМ
В начале 1940-го, запаниковав после падения Франции и ввиду реальной угрозы вторжения немцев на Остров, британское правительство дало отмашку массовому интернированию «враждебных иностранцев» (Enemy Aliens).
В числе других «враждебных» на остров Мэн (в посередку Ирландского моря) спровадили и приделавшего «уши» Королевским флоту и авиации Эрика Цеплера. Дурь несусветная! Руководителя проекта новаторского радийного комплекта (Т1154/R1155), как раз занимавшегося его доводкой, отправили за the black stump (англ. – черный пень, типа аналог «куда Макар телят не гонял»). Пробыв около года на Мэне, Цеплер, благодаря ходатайствам адмиралов и чиновников министерства авиации, все же вернулся из заморской ссылки.
В 1941-м – преподаватель на физфаке Университетского колледжа Саутгемптона, пару лет спустя завершил наконец свой труд «The Technique of Radio Design» («Техника радиодизайна»), ставший на десятилетия классическим учебником. В последующие военные годы занимался секретными оборонными проектами в Кавендишской лаборатории Кембриджа, включая и разрабатывавшийся там радар – как ведущий спец по радиолокации.
Из «Кавендиша» Эрик вернулся в Саутгемптонский колледж, создав там в 1947-м кафедру электроники, а два года спустя стал первым в Британии профессором-электроником. В 1952-м колледж получил статус независимого университета.
Выйдя на пенсию (в 1963-м), Эрих сменил предмет своих исследований на звук и вибрацию, чему и посвятил жизненный «эндшпиль» (умер в 1980-м). В 2013-м университет основал институт Цеплера, ставший на Острове главным исследовательским центром фотоники, наноэлектроники и квантовых технологий.
Президент Британского института радиоинженеров Эрик Цеплер в профессорской мантии, 1960 г., художник Д. Хьюстон
КАКИМ ВЕТРОМ ЗАНЕСЛО ВЕДУЩЕГО АМЕРИКАНСКОГО ПРОБЛЕМИСТА В «ОХОТНИЧЬЮ КОМАНДУ КАПИТАНА РИДЛИ» В ПРИГОРОДНОЙ ЛОНДОНСКОЙ МЕСТНОСТИ, И ЕГО УЧАСТИЕ В СОЗДАНИИ СИСТЕМЫ ГЛОБАЛЬНОЙ ШПИОНСКОЙ СЛЕЖКИ «ЭШЕЛОН»
В феврале 45-го оба английских шахматных журнала – «Бритиш чесс мэгэзин» и «Чесс» (Баруха Вуда) – синхронно сообщили, что в конце прошлого года, «в субботу 2 декабря в зале Масси Баллиол-колледжа Оксфордский университет сыграл матч против шахматного клуба Блетчли на 12 досках. Начали ровно в 14:30, завершили в 18:00. Обе стороны выставили сильнейшие составы, причем университетская команда была усилена шестью старшими членами (то есть академический статус этих шестерых был выше, нежели студенческий – В.Н.). Команду Блетчли возглавляли К.Х.O’Д. Александер, Г. Голомбек и доктор Дж.М. Эйткен, а за университет играли Т.Х. Тэйлор, доктор Дж.У. Корнфорт (будущий лауреат Нобелевской по химии – В.Н.) и доктор Х.Г. Шенк. Матч изобиловал упорными партиями».
Прочитав сие, внимательная британская публика наверняка смекнула, что «шахматный клуб Блетчли», чьи цвета защищали ведущие мастера Острова (обыгравшие оксфордцев 8:4) – это лишь прикрытие какой-то секретной правительственной организации. Таким вот макаром, иносказательно, на исходе Второй мировой, был дан ключ к тайне усадьбы Блетчли (в лондонском предместье Милтон-Кинс, тогда еще деревеньке), где все военные годы лучшие британские умы взламывали шифры немецкой «Энигмы». А подписчик обоих вышеназванных шахматных журналов Эрих Цеплер (частенько публиковавший в ту пору в «Бритиш чесс…» свои задачи), конечно, не мог не обратить внимание, что в таблице матча на 6-й доске Блетчли значился выигравший свою партию (у оксфордца д-ра-онколога И. Беренблюма) некий сержант Уолтер У. Джейкобс (США) – вообще-то полный тезка ведущего американского проблемиста. И ведь это он и был, собственной персоной! Чудны дела Твои, Господи!
Ровесник Ройбена Файна (оба с 1914-го), Уолтер учился одновременно с ним в очень сильном в шахматном смысле Нью-Йоркском сити-колледже, они частенько резались в легкие партии. Окончив бакалавриат по специальности математика, Джейкобс в Великую депрессию перебивался случайными заработками, порой и выстаивая очереди за миской бесплатного супа. За несколько месяцев до Перл-Харбора, повлекшего вступление США во Вторую мировую, был принят на службу в Армейское агентство безопасности (предшественник Агентства национальной безопасности) в Арлингтон-Холл, что на противоположном от Вашингтона (Ди-Си, так американцы уточняют название своей столицы) берегу Потомака. И так началась долгая карьера Уолтера в криптографии.
А практические шахматы ему были постольку-поскольку, больше прельщало амплуа проблемиста, и он с конца 30-х и до середины 40-х даже вел задачный раздел в журнале И. Горовица «Чесс ревью». Сдружился с Аленом Уайтом, в 1943-м они в соавторстве издали книгу «Вариативная игра: исследование механизмов и взаимосвязей ходов черных в двухходовой шахматной задаче», начинив ее и своими совместными опусами.
Ален Уайт, Уолтер Джейкобс
Мат в два хода
После тихохонького шажка пехотинца 1.е3! грозит 2.Bf1#, от этого черных спасает любой отскок их лошадки, но какой попало, бездумный, ведет к 2.Nxb6# (притулившийся в уголке белый слон в этом случае заботливо подхватывает клеточку с3). Избегая новой напасти, конь тщательнее выбирает – куда же отскочить, но при этом развязывает руки белому ферзю: 1…Nd5 2.Qc6#, 1…Nd7 2.Qxe6#.
Интересно, что активно публикуясь во второй половине 30-х в журнале «Швальбе», Цеплер аж восемь своих задач посвятил Уайту, вероятно, в знак благодарности американцу за присылку – как презентов – книг его знаменитой красочно оформленной «рождественской» серии (об этой серии и ее издателе-меценате из штата Коннектикут – в предыдущей нашей публикации в №5).
Каким же ветром занесло в таинственное лондонское предместье уайтовского друга и соавтора? А в составе созданной его Арлингтонским ведомством для помощи британским криптологам 6813-й роты связи. Прибыв в середине 44-го в «Охотничью команду капитана Ридли» (конспирологическое прозвище Блетчли), Уолтер получил назначение в «Newmanry» («Ньюманри»), отдел, руководимый Максвеллом Ньюманом. И в течение полугода грамотно оперировал гигантским «Колоссом», взламывавшим машину «Лоренц», шифратора (через телетайпы) сношений Гитлера и высшего вермахтского командования.
Из лондонского предместья Уолтер вернулся в Арлингтон-Холл, затем работал программистом в Военно-воздушных силах, применив первый UNIVAC I для решения управленческих задач.
Далее бывший член шахматной сборной Блетчли стал в Агентстве национальной безопасности главным спецом в программировании айбиэмовской суперкомпьютерной системы Harvest для автоматизации взлома шифров и обработки огромного потока перехватов каналов связи по всему миру. Из этого массива система, используя «словари», отфильтровывала слова, представлявшие интерес для разведывательных сообществ натовских стран, заключивших договор «UKUSA» – пользователей активно развивавшейся в ту пору глобальной шпионской прослушки «Эшелон», важного инструмента «Холодной войны».
С 1966-го по 1969-й Уолтер возглавлял Национальную школу криптографии АНБ, после чего с этой шпионской организацией, похоже, не имел никаких дел, реализовав себя как преподаватель в Американском университете (в Вашингтоне Ди-Си) и получив там статус профессора-эмерита (заслуженного профессора) по компьютерным наукам. И до конца своих дней (умер в 1982-м) не переставал сочинять шахматные задачи (всего сочинил более ста, десять первых призов)…
Уолтер Джейкобс, 1981 г.
Одна из последних, лебединая песня – пятиходовка с новым соавтором, видным американским проблемистом, финансовым аналитиком Эдгаром Холладеем, проживавшем в городе Кармел (Индиана) в 583 милях от Вашингтона.
БОЛЕЕ ЧЕМ СОМНИТЕЛЬНЫЕ СТРОКИ ИЗ «ПИСЬМЕННЫХ ПОКАЗАНИЙ В СВОЮ ЗАЩИТУ» БЫВШЕГО ГАУПТШТУРМФЮРЕРА СС АДО КРАМЕРА, И КАК ЕГО ВЫЗВОЛИЛ ИЗ АМЕРИКАНСКОГО ТРУДОВОГО ЛАГЕРЯ В РЕГЕНСБУРГЕ СОАВТОР ПО ШАХМАТНЫМ ЗАДАЧАМ
По окончании Второй мировой союзники обязали немецких членов Национал-социалистической партии ответить по всем пунктам формуляра «Fragebogen» из 131 вопроса. И на этих анкетах, где нужно было объективно указать свою роль в Третьем рейхе, и основывался процесс денацификации.
Биограф Адо Крамера Ральф Бинневирц обнаружил в архивах знаменитых формуляров и его досье, в том числе сохранившиеся там «письменные показания в свою защиту». И нижеследующие строки из этих показаний немецкий шахматный журналист-историк привел в своем дополненном (на основе «Meldebogen») очерке «Светлые и темные годы жизни Адо Крамера»:
«Я не знал о преступлениях. Меня не использовали для таких целей. Меня приняли в ряды СС на основании моей принадлежности к Имперскому сословию сельского хозяйства (Reichsnährstand)‚ можно сказать, по государственному принуждению, и у меня не оставалось иного выбора».
Его последовательное повышение до звания гауптштурмфюрера СС в 1938 году, – дополняет Ральф, – по-видимому, также было автоматизмом, от которого он не мог уклониться, не порвав со всей системой».
Ну что тут можно сказать?
«Davon haben wir nichts gewusst» («Мы ничего об этом не знали»). Эта фраза, пишут современные исследователи феномена германского национал-социализма (включая зарубежных), в послевоенную пору стала стандартным оправданием для миллионов немцев (включая бывших членов НСДАП), прошедших процесс денацификации.
И к этому стандартному оправданию прибег, как видим, и Адо Крамер, прибывший весной 41-го в Познань в самый пик депортации из этого рейхсгау поляков в Генерал-Губернаторство с целью полного онемечивания региона. С конца 41-го началась массовая депортация из Познани и всего рейхсгау евреев и цыган в только что начавший свою «работу» лагерь смерти Хелмно (130 км от Познани). Одновременно не прекращалось и уничтожение польской интеллигенции в концлагере Форт VII, находившемся прямо в черте города, и из существования этого первого нацистского концлагеря в оккупированной Польше познанское эсэсовское руководство не делало никакой тайны.
Режим Вартеланда характеризовался крайним насилием, поскольку эта часть оккупированных польских земель должна была стать «исконно немецкой» в кратчайшие сроки.
И что, верить тому, что «ничего не знал» об этих преступлениях Адо Крамер, обер-правительственный советник познанской высшей школы сельского хозяйства, кстати, и готовившей кадры для тотального онемечивания рейхсгау?
Да, а с начала 45-го он воевал в артиллерийских частях на Западном фронте, трижды был ранен. В лазаретах и реабилитационных центрах восстанавливал здоровье до 16 апреля, когда был взят в плен, и в конце концов оказался в Регенсбурге (Бавария), американском трудовом лагере, куда упекли бывших нацистских функционеров и эсэсовцев для фильтрации и принудительных работ.
Далее – согласно «Светлым и темным…» Рaльфа Бинневирца, дело было так. В сентябре 47-го, наведавшись в Саутгемптон к Цеплеру, немецкий проблемист Вильгельм Масманн поведал, где в эту пору пребывает их старый друг Адо. Эрих незамедлительно от руки написал заявление для передачи (Масманном) Американскому главному обвинителю интернированных в Регенсбурге:
«Я знаю доктора А. Крамера несколько лет и нахожусь с ним в очень дружеских отношениях. Хотя наши общие шахматные интересы составляли большую часть наших бесед, мы часто говорили о политических событиях в Германии, особенно после прихода нацистов к власти. Доктор Крамер всегда знал, поскольку я сам ему сказал, что я еврей по происхождению, но этот факт никоим образом не влиял на его отношение ко мне. Когда в апреле 1933 года начались преследования евреев, он был глубоко пристыжен и откровенно признался мне в этом. Он настолько открыто продолжал свою дружбу со мной, что я неоднократно предупреждал его не подвергать своё положение неоправданному риску, но он никогда не слушал. Он считал своей задачей оказывать сдерживающее влияние в нацистских кругах и помогать преследуемым, насколько это было в его силах.
В ноябре 1935 года я вынужден был срочно покинуть Германию из-за грозившей мне опасности. С того времени потерял связь с доктором Крамером, но я убеждён, что он остался тем же порядочным человеком, каким я его знал, и что он не принимал участия в тех чудовищных вещах, которые потрясли весь мир.
Бленхейм-авеню,
Саутгемптон.
Э.Э. Цеплер
(Британский подданный)
В результате этого заступничества влиятельного английского ученого и пионера электроники, Адо (кстати, он вел шахматную колонку в лагерной газете) был, пусть и не сразу, освобожден. А между тем соавторы взялись за старое – совместное сочинение задач, еще до команды лагерной администрации Крамеру «на выход с вещами!». И перво-наперво улучшили свою трехходовку, получившую еще в 1935-м 1-й приз на конкурсе «Neue Leipziger Zeitung».
Адо Крамер (лагерь Регенсбург), Эрих Цеплер (Саутгемптон)
Die Welt, 20.03.1948
Мат в три хода
Чтоб пригрозить неприятелю шахом коня на g4 (и затем 3.Ne5#), белый король сам смело идет под шахи. Однако новоиспеченные ферзи, едва шахнув, мгновенно нейтрализуются их главным визави с последующими матами навскрышку: 1.Ke1! c1Q+ 2.Qxc1 h1Q+ 3.Bg1#, 1…h1Q+ 2.Qxh1 c1Q+ 3.Rd1#, а шахнувшие на е8 черные ферзь либо ладья тотчас с темпом поедаются белым конем: 2.Nxe8+.
Адо Крамер был освобожден из лагеря Регенсбург в статусе «попутчик» – как принадлежащий к той категории прошедших денацификацию лиц, формально состоявших в НСДАП и не игравших активную роль в преступлениях режима
После лагерной адаптации Крамер занимал должности, связанные с виноделием Франконии (историческая область на юге-востоке Германии, известная своими виноградниками и замками), активно популяризировал тамошнее вино…
В 1951-м Адо и Эрик выпускают в Берлине книгу «Под чарами шахматной задачи. Избранные задачи и этюды» – со 198 своими творениями, включая, естественно, и созданные в тандеме (кстати, открывает их «Избранное» вышеприведенная новая версия первопризовой трехходовки 1935 года).
Соавторов вновь опаляет проблемистский азарт, они активно заполняют своей продукцией – соло и в тандеме – многие издания, включая, естественно, и чисто композиторский журнал «Die Schwalbe», чьи страницы в ту пору прямо-таки заполонил некто Wormatius, указывавший своим местом проживания Нидерланштайн (часть города Ланштайн в Рейнланд-Пфальце, а эта федеральная земля до середины 50-х де-юре еще считалась французской оккупационной зоной). Для немецкой композиторской братии, конечно, не представляло секрета, что это псевдоним Леона Туган-Барановского, самого известного – после классика Мариана Врубеля – проблемиста в довоенной Польше.
МНОГИЕ ГОДЫ ШИФРОВАЛСЯ…
Но его послевоенную проблемистскую карьеру пресекла авария на мотоцикле, случившаяся в конце апреля 1954-го, и вскоре один из редакторов «Швальбе» Герман Альбрехт опубликовал большой некролог, начав с описания трагического случая:
«Трудно было представить этого немного грузного, хотя и живого мужчину за сорок в толстых роговых очках на таком транспортном средстве. Его духовник, патер Луитберт Мург, писал по этому поводу, что, когда Лео видели за рулем мотоцикла, он казался очень неуверенным. Смертельная авария произошла с ним на пути из Нидерланштайна в Бад-Эмс, где он врезался в дерево и при падении получил перелом черепа. Он скончался через 2,5 часа в больнице Диаконии в Бад-Эмсе, не приходя в сознание. Наш друг, живший в изгнании после переменчивости военных и послевоенных обстоятельств, не оставил близких родственников. Однако у него были намерения жениться.
Свою прошлую жизнь он при расспросах приятелей всегда представлял в полумраке, что, по моему впечатлению, было обусловлено глубокой неудовлетворённостью, по сути, буржуазного человека своей жизненной судьбой. Поэтому я не могу ручаться за абсолютную достоверность следующих сведений. Это начиналось уже с его имени.
После войны он именовал себя Лео фон Туган-Барановский и уверял, что происходит из дворянской или княжеской русской семьи. Он говорил по-русски как на родном языке. Однако букве «h» в его фамилии, которую он носил в свои польские годы, должно было бы соответствовать русское «х» (то есть при рождении он носил фамилию, как считал Альбрехт, – Тухан-Барановский).
Однажды он сказал, что родился в Гамбурге, а школу посещал в Брюсселе, прежде чем семья (отец был торговцем-экспортёром) переехала в Варшаву. Наш покойный друг стал журналистом и работал варшавским корреспондентом французского агентства Гавас и берлинских газет. В 1939 году он собирался занять место заместителя главного редактора Польского телеграфного агентства (ПАТ), когда разразилась война…
Он взял сторону немцев и участвовал в Восточном походе в качестве переводчика при армейских штабах. После войны необъяснимым образом появился в Вормсе (земля Рейнланд-Пфальц – В.Н.), выполняя аналогичные функции при французских оккупационных властях. Очень хорошую должность в Союзном управлении безопасности в Кобленце он потерял в 1952 году из-за сокращения этой оккупационной инстанции… В последнее время работал внештатным политическим журналистом». Кстати, в статье памяти Туган-Барановского в «Добровольце» (издававшемся комитетом объединенных власовцев) за 17 мая 1954-го указано, что его отец в царской России был сенатором, а его отпрыск окончил в Бельгии высшее католическое учебное заведение.
Довоенное польское фото Туган-Барановского
По всей видимости, Лео и свое пребывание в Варшаве (куда он вернулся, отслужив у немцев на Восточном фронте переводчиком) «представил в полумраке» другу Альбрехту, во всяком случае, об этом в некрологе в «Швальбе» нет ни слова.
В сентябре-октябре 2009-го в польском журнале «Przeglad Szachowy» («Шахматное обозрение») известный историк Томаш Лиссовский опубликовал большой материал о Туган-Барановском «На чужом кладбище», и там приводится донесение информатора варшавских подпольщиков от 9 октября 1943-го:
«Леон по профессии промышленник. В настоящее время работает в военных учреждениях переводчиком (адрес работы отсутствует), хотя его жена говорит, что муж нигде не работает. В настоящее время Барановский часто выезжает в Радом и Краков.
Cупруги пользуются немецкими продовольственными карточками, ходят в немецкие заведения (обедают в городе) и получают те же нормы, что и немцы. Материально у них все в порядке, несмотря на это, они не держат прислуги. Общаются с немцами, в основном с гражданскими, военные и жандармерия к ним заходят редко.
Барановский, – сообщил далее информатор, – всегда прекрасно осведомлен о предстоящей воздушной тревоге и с большим запасом времени до нее прячет чемоданы в подвал (они всегда выносят три чемодана, Барановская говорит, что эти чемоданы им дороже жизни)».
Больше донесений о Туган-Барановском в архивах подполья не обнаружено. Но может, задается вопросом Томаш Лиссовский, он в очередной раз сменил жилье и сбил преследователей со следа?
Вовсю якшавшийся с немцами-оккупантами Леон явно опасался внимания к своей особе народных мстителей, и не случайно в те годы играл в турнирах под псевдонимом Лиссе… Турнирные отчеты публиковались в польской прессе и, стало быть, раскрывали бы его местопребывание (если бы не зашифровывался таким образом)!
Последним турниром «Лиссе» при уже издыхающем правлении «мясника» Польши стал 2-й чемпионат Генерал-Губернаторства в Радоме (апрель-май 1944-го). 10 участников, скрывавший свое имя Туган-Барановский финишировал 4-м, занявших 2 и 3 места Федора Богатырчука и Ганса Репсторффа оккупационные СМИ представили как жителей Кракова, а вот победителя турнира Ефима Боголюбова – почему-то варшавянином. Хотя прежде и он позиционировался в генерал-губернаторских турнирах краковчанином (ну или еще и представителем родного ему Триберга), будучи штатным сотрудником у гауляйтера Франка и отвечая за шахматное обслуживание госпиталей.
Но вот в конце декабря 1943-го старшая дочь триумфатора Первого московского международного Соня устроилась на какую-то работу (может, и по партийной линии – будучи членом НСДАП с 1941-го) в Варшаве, сняв жилье в самом центре в роскошном доме (там в наше время квартиры продаются по цене около 5000 евро за квадратный метр).
Возможно, это обстоятельство и объясняет, почему Ефим Дмитриевич играл какое-то время за Варшаву, а не за Краков… Кстати, в 1943-м вступила в НСДАП и его младшенькая – Тамара, а этими весьма красноречивыми сведениями со мной поделился берлинский профессор-англист и биограф Боголюбова Бернд Ланге.
Добавлю, что жена Тугана – Ядвига, то ли не смогла, то ли не захотела убежать с ним на Запад.
…Расстрелянный весной 1940-го в Кампиносской пуще близ села Пальмиры Давид Пшепюрка был не только крепким мастером-практиком, но и видным составителем задач и этюдов, и наставником, сформировавшим польскую композиторскую гвардию. Два его ученика – Александр Гольдштейн и Туган-Барановский – в 30-е частенько публиковали совместные задачи, и одна из них появилась в мае 1940-го в еще издававшемся в Бухаресте журнале «Ревиста Ромынэ де шах».
«ЧУДЕСНОЕ СПАСЕНИЕ ИЗ СИБИРСКОЙ ШАХТЫ»
Под таким заголовком Александр Гольдштейн поделился в сентябрьском «Бритиш чесс мэгэзин» за 1985 год одной историей из своего прошлого, правда, шахта-то была уральской, поскольку описываемые им события происходили в Челябинской области.
Но – по порядку. Осенью 1939-го Александр, его мать и будущая жена Cофья оказались во Львове, вместе с другими варшавскими беженцами.
«Пока новые власти решали нашу судьбу, – цитирую начало «Чудесного спасения…», – и нам нечем было заняться, я обратился к своему хобби. При моральной поддержке коллег-беженцев, среди которых был и Сатурнин Лимбах (также из числа проблемистов – учеников Д. Пшепюрки – В.Н.), я полушутя-полусерьезно предложил провести состязание по составлению задач между Львовом и Москвой. И мы отправили типа вызова в «Шахматы в СССР», приложив две только что сочиненные мною трехходовки как доказательство качества. Шесть недель спустя получили ответ от Евгения Умнова, сообщившего, что мои опусы приняты к публикации, и запросившего дополнительные подробности предполагаемого матча».
Но о львовско-московском композиторском поединке пришлось забыть, поскольку далее Гольдштейн, его близкие и часть других беженцев прибыли по «железке» в Копейск, «маленький угледобывающий поселок». Александр пишет – их «принудительно переселили». Да, но останься они тогда во Львове – дальше можно не продолжать.
И трудиться на шахтах мужскую часть прибывших и направили. И отработав пару недель под землей, проблемист несильно травмировался. Десятник велел ему в конце дня зайти в медпункт, где Александру дали какую-то примочку для пореза и письменное освобождение от работы на три дня.
А далее, как проблемист честно признается в своем мемуаре, он стал сачковать, умудряясь продлевать больничный. И вот в сжатом виде фрагмент из его статьи – что за этим последовало.
«Меня вызвал комендант. Должно быть, он видел, как я слоняюсь без дела по посёлку, и решил потребовать объяснений. Я подошёл к его кабинету в актовом зале, держа наготове больничный лист. Я видел его в открытую дверь – он сидел за столом.
– Закройте дверь. – Это было неожиданно. – Садитесь. – Ещё один сюрприз. Он достал пачку сигарет марки «Северная Пальмира», которых нигде нельзя было достать. Предложил мне. Я взял. Аромат настоящего табака стоило смаковать, но в воздухе витало что-то ещё. Его рука прикрывала большой конверт из плотной бумаги, не вскрытый. Мы докурили, и он пододвинул конверт ко мне.
– Вскройте и прочтите.
В центре конверта были напечатаны на машинке мой адрес и имя, в левом верхнем углу красовался заметный штамп «Всесоюзный комитет по физической культуре и спорту» – почти министерство, ведомство, отвечавшее за шахматы.
Я понял, что у меня есть преимущество, и улыбнулся. Комендант был напуган, но улыбнулся в ответ. В конверте оказалась короткая записка о том, что обе мои задачи удостоены премий в разных состязаниях по составлению, причём одна задача разделила первое и второе место. Но это ещё не всё. Там были две грамоты, подписанные и скреплённые печатями, удостоверяющие мой успех. Я подвинул бумаги коменданту, и моя улыбка перешла в смех. Он быстро прочитал и тоже рассмеялся. Снова появились сигареты «Северная Пальмира».
– Господин комендант, – сказал я, беря инициативу в свои руки, – вы видите, что только этим, – я постучал себя по лбу, – я и могу принести пользу. Знаю язык, хорошо считаю. Почему бы не дать мне канцелярскую работу? Так будет лучше не только для меня, но и для государства, которое сейчас платит мне за то, что я ничего не делаю.
Комендант был неплохим парнем. И грамоты произвели на него сильное впечатление.
– Ладно, – сказал он, – узнайте, какой шахте нужен клерк, и я дам разрешение на ваш перевод.
Через семь дней я сидел один в маленькой светлой комнате. Впрочем, не совсем один. Со мной была новая электрическая счётная машина, которую никто другой не понимал».
Конкретную марку Александр не упоминает, но стопроцентно, это была (как подсказывает нонешний добрый консультант – ИИ) клавишная «КСМ-1», и для уральской глубинки такая машина действительно могла быть в диковину. Между тем проблемист еще в свои молодые годы был репетитором по математике, быстро «КСМ-1» освоил и помог освоить тем из «клерков» шахтного управления, кому это требовалось в силу профессиональных обязанностей. В награду он бесплатно получал уголь для отапливания своего жилья.
Да, и вот одна из тех его двух задач, за которые выслали в Копейск грамоты.
А. Гольдштейн
«64», 1939
3-й приз
Мат в три хода
Белому королю надо сыграть в прятки с черной ладьей и одновременно развязать пешку b6 для решающего удара. Эти задачи он решает отскоком… по линии связки!
1.Kf2! И далее вступает в дело пехотинец, от шаха своего короля ограждающий и одновременно нейтрализующий связку: 1…Rb3 2.е3!, 1…Rb4 2.d4!
«ЭЙВЕ БЫЛ ФАНТАСТИЧЕСКИМ ЧЕЛОВЕКОМ! КРАСАВЦЕМ И БОЖЕСТВЕННЫМ ТАНЦОРОМ!»
Вкратце о дальнейшей одиссее семьи Гольдштейнов. После войны вернулись в Польшу, в 46-м родилась дочь Элизабет.
Далее эмиграция, сначала – в Париж.
Из интервью Софии, опубликованном в электронной биографической книге (подготовленной австралийским композитором и историком Бобом Мидли) про ее супруга:
«Мы уехали из Польши не совсем без гроша, но жизнь в Париже после войны была очень дорогой. И там проходил тот шахматный конгресс, на который приехал доктор Эйве (конгресс ФИДЕ, состоявшийся во французской столице в июле 1949 года – В.Н.), мы познакомились с ним и с одним поляком из Аргентины, Найдорфом. И вместе отлично проводили время. У них было много денег, а у нас было много времени, так что мы показали им Париж. Мы ходили в кабаре и в оперу. Эйве был фантастическим человеком! Он был красавцем и божественным танцором, и мы развлекались по полной программе. Он был очень милым. Сначала он был немного сдержан, но потом расслаблялся…
В Париже мы с ним подружились. Когда он приехал в Австралию в 1972 году, то остановился у нас в квартире в Мельбурне…»
Макс Эйве решает задачу Александра в его гостеприимном мельбурнском доме
Да, из Парижа семья переехала (в 1951-м) на Зеленый континент и спустя несколько лет получила там гражданство. Александр стал лидером австралийских композиторов, из 300 опубликованных им задач около 20 были удостоены первых призов на международных конкурсах. Отлично играл в бридж… Умер в Мельбурне в 1988-м в 77.
Александр Гольдштейн, Норман Маклеод
«Szachy», 1987
1-й похвальный отзыв
Мат в три хода
Ферзь контролирует оба «критических» поля, е7 и b4, но сразу его сбить с прицела жертвой ладьи на е5 не получится, он подхватит оба этих поля с h4. Поэтому сперва 1.Rg5! с угрозой 2.Be2! Парируя, черные вводят в бой свою ладью – 1…Rf2, но тем самым она лишает ферзя маневренности, и 2.Re5! – уже в самый раз!
Соавторы скорее всего познакомились в Мельбурне, когда Маклеод, находясь на секретной службе в Центре правительственной связи в Челтнеме (радиоэлектронная разведка), навещал аналогичные спецслужбы стран-союзников по криптографическим делам.
Еще один пример творческого тандема проблемистов с абсолютно разными судьбами…